Вообще в Сибири, несмотря на холод, служить чрезвычайно тепло. Люди живут простые, нелиберальные; порядки старые, крепкие, веками освященные. Чиновники, по справедливости играющие роль сибирского дворянства, - или туземцы, закоренелые сибиряки, или наезжие из России, большею частью из столиц, прельщенные выдаваемым не в зачет окладом жалованья, двойными прогонами и соблазнительными надеждами в будущем. Из них умеющие разрешить загадку жизни почти всегда остаются в Сибири и с наслаждением в ней укореняются. Впоследствии они приносят богатые и сладкие плоды.
...И только сейчас поняла наконец Петровна, зачем бегут в этот край люди и зачем бежала она. Поняла, что шумит этот лес тысячелетних кедров, лиственниц и елей, словно большая река в непогодь, но шумит приветливо и приносит покой душе человека...
- Как вы думаете, Швейк, война еще долго протянется?
- Пятнадцать лет, - ответил Швейк. – Дело ясное. Ведь раз уже была тридцатилетняя война, теперь мы наполовину умнее, а тридцать поделить на два – пятнадцать.
- Денщик нашего капитана, - отозвался Юрайда, - рассказывал, и будто он сам слышал: как только нами будет занята граница Галиции, мы дальше не пойдем; после этого русские начнут переговоры о мире.
- Тогда не стоило и воевать, - убежденно сказал Швейк. – Коль война, так война. Я решительно отказываюсь говорить о мире раньше, чем мы будем в Москве и Петрограде. Уж раз мировая война, так неужели мы будем поплевывать только возле границ.
...Учитесь работать, нельзя быть праздной.
Нетрудящийся да не ест:
И не надо писать «безобразный»
Про целый уезд.
Солнце в камышах жирное и пестрое, как праздничный халат ламы. А тина зеленая водяная смола — пахнет карасями.
И рукам моим хочется плыть, - под камышами, по тине, - лениво разгребая густые и пахучие воды.
Но я не плыву. Этот единственный день я отдал своему телу, и руки пусть лежат на траве спокойно...
Что мой пращур?
Голытьба!
Он в лохмотьях шел тайгою.
Но свела его судьба с мудрой бабою-ягою,
То есть с женщиной в яге — в теплой северной одежде...
...под гром первой русской революции 1905 года и родился я — на рубеже двух миров — старого и нового, каждый из которых предъявлял на меня свои права.
Рубеж двух миров! Как ни тривиально звучит это выражение, но оно точнее всего определяет положение вещей. Я рос на бревенчато-кирпичной границе старого церковно-банного, кошмяно-юртового, пыльного, ковыльного старого мира и — железнодорожного, пароходного, пакгаузно-элеваторного, велосипедно-аэропланного и телефонно-пишуще-машинного нового мира, отдавая решительное предпочтение последнему.
СОВЁНОК
Всю ночь кричал совёнок
В таинственном бору
И под окошком клёны
Качались на ветру.
Взволнованные клёны
Шептались поутру:
«О чем кричал совёнок
В таинственном бору?
Читателям
Широкая русская печь, заваленная сырыми полушубками и валенками, а в руках моей сестры — книга.
Слушаю — и словно сам иду по лесу, вхожу в медвежью избушку, сажусь на мишуткин стульчик и ем похлёбку...
Жили мы в глухом таёжном селе, лес был рядом, но он не был таким отчётливым, как в книге. Он таким стал для меня позже, когда я вышел из сказок и научился смотреть на вещи своими глазами...
Все мои книги — о Сибири. Я исходил и изъездил свой край вдоль и поперёк, многое не вмещается в стихи, поэтому наряду со стихами я пишу и прозу.
Вот, коль хочешь ты жениться
И красавцем учиниться, —
Ты без платья, налегке,
Искупайся в молоке;
Тут побудь в воде варёной,
А потом еще в студёной,
И скажу тебе, отец,
Будешь знатный молодец!
